ПЕРЕВЕРНУТАЯ ЗЕМЛЯ
Старая земля с обломками чьих-то воспоминаний, не раз и не два переиначенная, перепаханная вдоль и поперек, разбитая динамитными шашками атеистов, покалеченная авиабомбами фашистских изуверов. Земля с курганами над безвестными богатырями, горами опалой листвы в безнадежно мелеющих реках и речушках, с черными от времени кособокими избами. Такое ощущение, что история ушла с этого плацдарма, ход времени остановился, остались только самые стойкие артефакты былого. Картину эту можно увидеть в любом месте страны, кроме, пожалуй, двух стремительно толстеющих мегаполисов. Такой она будет везде – во Владивостоке ли, в Костроме ли, в Рязани или Туле. И город Луга не исключение, хоть и находится в двух с половиной часах езды от Петербурга.
Череменецкий монастырь когда-то был основан на острове посреди одноименного озера неподалеку от Луги. В этом месте в летописные времена крестьянину явилась икона Иоанна Богослова, весть об этом дошла до царя Ивана III, шедшего войной на строптивый Новгород. И повелел царь основать здесь обитель во имя Пророка Апокалипсиса. На высоком холме посреди острова были поставлены две церкви, вокруг, у подножия, расположились келейные корпуса, хозяйственные постройки, митрополичий домик и гостевой особнячок. От здания к зданию шла невысокая кирпичная стена, ограждавшая братию от мирской суеты и ненужных в молитвенной жизни треволнений.
Напротив монастыря на берегу озера располагалось обширное поместье, жалованное в 1616 году первым царем из династии Романовых Михаилом Федоровичем Григорию Базанину за усердные труды на благо России. В 19 веке эти земли купил граф Александр Половцев и воздвиг здесь величественный дворец – еще один дерзкий вызов французскому Версалю. Чуть позднее граф приобретет небольшой колесный пароход и по праздникам станет собирать крестьян из окрестных деревень и свозить их на службу в монастырь. Потом к острову проложат небольшую дамбу, и он превратится в полуостров. А вокруг – в лесах да на древних кладбищах – стояли загадочные каменные кресты из невесть какой эпохи, высились курганы, в которых, по преданиям, покоились шведские богатыри.
А потом наступила Эпоха Большой Нелюбви. Нелюбви к самодержавию, к религии, а вкупе с ними – и ко всему давнему и недавнему прошлому. Но Череменецкий монастырь выстоял. И продержался до 1930 года, когда в его храмы и кельи вселилась артель “Красный Октябрь”, а вслед за ней школа садоводства и турбаза.
Усадьбу графа Половцева ждала чуть более почетная судьба: в громадном особняке разместили дом отдыха НКВД и поддерживали дворец хоть и в своеобразном, но все же благочинии. Вокруг него на месте древнего села Рапти возникло поселение имени Дзержинского, включавшее в себя два довольно солидных совхоза.
А потом, видимо, разверзлись небеса. И грянул гром. Первым прекратил свое существование дворец Половцева. Во время войны немцы взяли деревню без боя, местных жителей не трогали, покуда их не трогали партизаны. А в усадьбе разместился немецкий штаб и небольшой санаторий для высших армейских чинов. Педантичные даже на войне немцы усадьбу не громили – берегли и лелеяли красивейшее сооружение с огромной двухвсходной лестницей перед парадным входом. В 1944 году, уходя из Рапти, фашисты заложили во дворце две авиабомбы. От усадьбы не осталось почти ничего – если не считать той самой гранитной лестницы.
В 1960 году такая же судьба ждала и Череменецкий монастырь. Только теперь мстили уже не фашисты и уже не врагу. Давно ушедшему в небытие самодержавию мстили власти, заложившие в величественном соборе Иоанна Богослова с высокой колокольней динамит. Совхозам нужен был кирпич.
Вскоре все начало безудержно и стремительно зарастать травой, илом и забвением. Витиеватые контуры системы прудов перед дворцом графа Половцева превратились в болотистое футбольное поле, уцелевшая гранитная лестница отправилась на облицовку партийных дач. Монастырь на острове с дамбой опустел, среди руин выросли огромные тополя и дубы.
Как и в тысячах маленьких российских святынь, в монастыре сегодня живет немногочисленная братия. Выращивает в пруду карпов, холит небольшой огород и пытается как-то восстановить обитель. Помогают, чем могут, опомнившиеся власти: кто списанный автобус подарит, кто рабочих пришлет, кто дорогу по дамбе в асфальт закатает. Вместе с настоятелем митрополитом Митрофаном мы поднимаемся на вершину холма, туда, где среди буйствующей растительности высится уцелевшая алтарная стена храма Иоанна Богослова. Под ногами – гранитные ступени, просевшие и растрескавшиеся – словно по ним разом прошлись все миллионы паломников, приезжавших сюда на протяжении 500 с лихвой лет. Рядом с руинами – восстановленная маленькая Преображенская церквушка; в ней в приснопамятные времена был клуб, а под полом – десятки невесть откуда взявшихся человеческих останков. Еще на вершине холма стоит серый склеп резного камня, давно опустошенный, разграбленный и поруганный. В восстановленной церкви, под бархатным балдахином – древняя икона Иоанна Богослова, 500 лет назад явившаяся на этих берегах простому крестьянину. Послушник Виктор – он же смотритель храма - рассказывает, что возле этой иконы лампадки все время движутся, как маятники, никогда не останавливаются. “Дышит икона, - говорит Виктор, - живет, значит”.
Руины храма Иоанна Богослова неминуемо наводят на мысль об Умберто Эко с его “Именем Розы”. Таинственная древняя библиотека, сокрывшая бесчисленные тайны под спудом пыли, камней и ветоши. На колоннах, поддерживающих своды апсид, видны следы росписи. Под горами битого кирпича видны провалы, ведущие в нижние этажи храма. А вокруг свистит ветер, неуемный и беспокойный, холодный и колючий. И в очередной раз кажется, что стоишь ты на вершине мира, там, где сходятся в точку все дороги и заканчивается любое путешествие. И в очередной раз кажется, что все то, что вложено сюда десятками поколений, тысячами рук, миллионами душ – все это потеряно, взорвано, уничтожено и злобно растоптано кирзовыми каблуками.
Потом едем в поселок имени Дзержинского. Уже ранние сумерки, те самые, в которых все очертания, все предметы становятся не то чтобы расплывчатыми, нет, они становятся какими-то другими, словно не из этого мира, не из этой реальности. И среди них – кособокая кирпичная арка за похожим на угольное болото двором. Вокруг – горы битого кирпича, поросшего бурой травой, гранитные блоки, покореженные железные балки. Все, что осталось от “Лужского Версаля” – великолепного и дерзкого дворца Графа Половцева. Чуть дальше – белесый скелет парадной лестницы, нисходящий к убогому футбольному полю, на котором и ворота-то соструганы из неотесанных еловых поленьев… В провалах под бывшими лестничными маршами – горы мусора, в которых утонешь по пояс, ненароком свалившись. И – сумерки. Бесконечные северные сумерки, стыдливые, крадущиеся, словно стремящиеся как можно незаметнее скрыть картину человеческого недомыслия, позора и варварства.
Там удивительное, почти сверхъестественное спокойствие. Из тех, что происходит от мудрости и непередаваемого житейского опыта. Вселенная концентрируется там как плотный, теплый, осязаемый комок в ладони. Тысячи энергий, вихревым следом тянущиеся за всеми войнами, революциями и потрясениями, там замирают, сплетаются в одну нить и становятся могучим столпом, на который можно опереться, постоять, подумать, подышать этим воздухом из других времен и другой реальности. Что было, то было. Что выпало, то выпало. На земле нет одиноких людей.
* Фотографии взяти из открытых источников в Интернете
